Право силы вместо силы права

Наплевательское отношение к Конституции, законам, договоренностям, обязательствам и гарантиям вовсе не является ноу-хау президента Виктора Ющенко и не нынешним поколением политиков изобретено. Благоговение перед правом силы и игнорирование силы права, к сожалению, - родовой или, как любят сейчас говорить, «ментальный» признак настоящего украинца…

Отсутствие на Сечи любого закона, кроме постоянно меняющейся «воли» казачьего круга, готовность сегодня убить, растерзать только вчера «всенародно избранного» гетмана, кошевого или походного атамана, предать собственного вождя, едва лишь ему изменит удача, как предан был казаками Северин Наливайко, или сюзерена, как предавали казачьи гетманы польских королей, русских царей и турецких султанов, которым поочередно присягали на верность, наконец, регулярное предательство жизненных интересов собственного народа, к которому его вооруженные псевдозащитники иначе чем к быдлу не относились, прослеживается с самого начала того процесса, который в середине XVII века привел к возникновению Украины в качестве автономной территориальной единицы на стыке границ Речи Посполитой, России и Блистательной Порты.

Вспомним, что первые казацкие восстания в Речи Посполитой, начавшиеся в конце XVI века, были вызваны лишь двумя противоречиями. Первое – между казаками и королевской властью – оказалось легко разрешимым. Король не желал неприятностей с турками и татарами, которые в ответ на бандитские налеты запорожцев угрожали полномасштабной войной. Казачки, в свою очередь, были не прочь пограбить «басурман» под предлогом защиты «истинного православия», а затем спрятаться на территориях, формально подконтрольных католическому королю. Компромиссное решение нашлось быстро: король формально запрещал запорожцам набеги на Турцию и грозил суровыми карами, не вводя, однако, в приграничные регионы значительные военные силы, которые только одни и могли усмирить бандитскую вольницу. Казаки плевали на королевские запреты, но, как сказали бы сегодня, «для отмазки» сообщали краковскому (позднее варшавскому) двору, что турки и татары «первыми начали», а они-де только «христианский полон отбивали». В свою очередь турки, выбирая из двух зол: подвергаться запорожским набегам или иметь на границе с Крымом крупную боеспособную группировку польских войск, предпочитали иметь дело с запорожцами, чьи «великие победы» были для истинно великой в то время империи все равно что блошиные укусы.

Второе противоречие к концу XVI века наметилось между казачеством и польской шляхтой. Правом владения землей в польской державе обладали только крупные магнаты, а также шляхта – профессиональные воины. Казаки не были ни теми, ни другими, но по факту земли в среднем течении Днепра контролировали. При этом они понимали, что постепенная экспансия польской шляхты на украинские земли («крессы всходни» - восточные окраины, как говорили тогда поляки, еще не знакомые с позднейшими «открытиями» Виктора Ющенко и его придворных историков, насчитавших «украинской цивилизации от 40 тыс. до 140 тыс. лет) ставит их юридически неполноценное (с точки зрения польских законов) землевладение под большой вопрос. И разрешен этот вопрос будет далеко не в их пользу.

В связи с этим казаки неоднократно ставили перед польской короной вопрос об уравнении их в правах со шляхтой. Юридически их требования обосновывались тем, что обязанности шляхты они выполняют – оружие носят и войну с турками и татарами ведут непрерывно, потому-де и права соответствующие должны иметь. Польские короли были не прочь удовлетворить казачьи требования. Во-первых, это им практически ничего не стоило: земли, которые, таким образом, были бы закреплены за казаками короной, фактически не контролировались. Во-вторых, достаточно крупные казачьи контингенты, которые можно было сформировать на «кресах», стоили бы казне безумно дешево по сравнению с немецкими наемниками и хотя и не были способны к длительному противостоянию регулярным частям, являлись все же достаточно надежным обеспечением против неожиданных татарских вторжений, а заодно и некоторым внутриполитическим противовесам магнатам и шляхте, все больше наглеющим после вымирания наследственной династии Ягеллонов, относительно кратковременного военного правления Стефана Батория и неудачного опыта с объединением Польши и Швеции под скипетром Сигизмунда Ваза и отгрызающим от королевских прав и полномочий кусок за куском в свою пользу.

Шляхта правильно поняла опасность союза королевской власти с казаками и заблокировала создание более-менее крупных реестровых частей под тем предлогом, что казаки - «схизматики», то есть православные, а не католики. Относительно же уравнения в правах с коренной польско-литовской шляхтой даже реестровых казаков и их полковников вопрос вообще не рассматривался.

Казаки, не получив своего, по-хорошему тут же обернули свое оружие против польских властей, и весь конец XVI – начало XVII века «кресы» сотрясались восстаниями. Фактически в Речи Посполитой разгоралась гражданская война. Не исключено, что Переяславская Рада могла бы состояться задолго до Богдана, но первый этап гражданской войны Польше удалось выиграть благодаря благоприятной внешнеполитической конъюнктуре. После проигранной Ливонской войны, смерти Ивана Грозного, а за ним и последнего представителя династии Калиты – Федора Иоанновича в России нарастала внутренняя дестабилизация, переросшая после смерти Бориса Годунова и убийства боярами его наследника Федора Борисовича в Великую Смуту начала XVII века.

Королевское польское правительство сумело на короткий срок консолидировать магнатов, шляхту и казачество вокруг идеи разрешить все противоречия за счет ограбления России. Украинские наци до сих пор любят со слезой вспоминать «славные дни», когда «Сагайдачный Москву брал». В 1609 году Жолкевский оценивает количество казаков, пришедших к польскому королю, осаждавшему Смоленск в 30 тысяч человек. Но уже к 1613 году с появлением на московском престоле новой династии – Романовых, которым было суждено триста ближайших лет приумножать мощь и славу России и надолго стереть с географической карты Речь Посполитую, стало ясно, что разрешить польский внутренний кризис за счет России не удастся.

Более того, именно в это время внутренние польские противоречия обострились, так как после победы католической реакции над реформаторскими движениями в Речи Посполитой под раздачу заодно попали и православные «схизматики». Под прикрытием лозунга «борьбы за истинную веру» польская магнатерия и шляхта начали активно «осваивать» бывшие казацкие земли. В результате будущий гетман Богдан Хмельницкий потерял хутор Субботов именно в рамках этой кампании.

В итоге впервые на относительно короткое, но достаточное для нанесения Речи Посполитой смертельного удара, время совпали интересы казачества, православного духовенства и широчайших масс украинского крестьянства. А тут еще и внешнеполитическое счастье отвернулось от Польши. В 1618 году началась 30-летняя война, от которой в стороне не осталась и Польша. Массы европейских наемников сосредоточились на грабеже богатых княжеств Священной Римской империи, что резко ограничило численность контингентов, которые королевское правительство могло выделить для стабилизации ситуации на «кресах». Конечно, даже пары десятков тысяч ландскнехтов и рейтар, поддержанных польской тяжелой кавалерией, было бы достаточно для подавления любого казачьего бунта, но к середине 40-х годов XVII века казаки опирались на ситуативную поддержку многомиллионных крестьянских масс, что дало возможность тому же Хмельницкому собирать армии в 100–150 тысяч человек. Только казачий реестр по Белоцерковскому договору 1649 года составил 40 тысяч человек, по Зборовскому 1651 года – 20 тысяч человек, по Переяславским статьям 1654 года – 60 тысяч человек. А ведь вписаться в реестр удавалось далеко не всем желающим.

При этом Польша в начале кампании была способна выставить против отрядов Хмельницкого лишь 15-20 тысяч человек шляхты, в основном из личных отрядов правобережной магнатерии. Только в 1648 году после объявления Посполитого рушения и, кстати, после окончания 30-летней войны король смог собрать и привести на крессы армию численностью до 100 тысяч человек, после чего ситуация сразу стала складываться не в пользу казаков.

А теперь посмотрим, за что же все это время боролись представители украинской элиты. Казаки неоднократно были готовы заключить и заключали с польским королем соглашения на условии изгнания с «их» земель польской шляхты, а после 1645 года к этому прибавилось еще и требование изгнать и униатское духовенство. На этих условиях казачество готово было и дальше признавать польскую власть. Их не интересовала независимость, их не интересовало освобождение собственного народа, страдавшего от крепостной зависимости. Они просто желали занять в местной иерархии место шляхты и магнатов. Можно с высокой долей уверенности утверждать, что и антикатолические, и антиуниатские лозунги были бы относительно быстро сняты с повестки дня, если бы польская корона смогла гарантировать казачеству эксклюзивное право на владение украинскими землями и эксплуатацию украинских крестьян. Ведь прямой потомок легендарного борца за православие Байды Вишневецкого – князь Иеремия Вишневецкий не просто являлся главным и наиболее опасным противником Хмельницкого на первом этапе войны, но и был истовым католиком.

Богдан Хмельницкий как гетман, то есть в первую голову военный руководитель, зависящий к тому же от воли своего слабо дисциплинированного и всегда готового к бунту войска, вынужден был очень чутко реагировать на казачьи пожелания. Иначе бы он не удержал булаву на протяжении 10 лет в столь неспокойное время. Поэтому пока был шанс, что королевское правительство не справится с войной на внешнем фронте (30-летняя война) и фронте внутреннем (гражданская война на «кресах»), он пытался договориться с польским королем. Но уже к 1650 году стало ясно, что благоприятное для казачества время закончилось – Польша может сосредоточиться на внутренних проблемах, сконцентрировать на «кресах» все свои военные силы и втоптать казачью вольницу в жирные украинские черноземы копытами панцирной кавалерии.

Тут же «прозападная», как сказали бы сегодня, политика Хмельницкого меняется на диаметрально противоположную. Не только русский царь, но и турецкий султан буквально заваливались гетманскими письмами с нижайшими просьбами о принятии в подданство. Надо отдать должное, на Москву Хмельницкий надеялся больше и писал туда чаще. Но только ли православное единство заставляло матерого политика и опытного полководца обращать свои взоры к Белокаменной?

Судьба таких протекторатов Блистательной Порты, как княжества Молдавия, Валахия, Трансильвания, а также Крымское ханство, показывала, что султан охотно вмешивается в дворцовые распри и меняет местных правителей (причем расставание с троном означало и расставание с головой). В то же время турки не так уж часто оказывали сателлитам прямую военную поддержку, когда последние в ней остро нуждались. У султана было слишком много более важных фронтов и, соответственно, войск на все направления не хватало. Турецкое могущество начинало клониться к закату и протектораты империи в деле защиты территории могли надеяться только на собственные военные силы. Хмельницкому же была необходима мощная военная поддержка, способная уравновесить силы польской армии, укомплектованной (кроме относительно слабо боеспособного Посполитого рушения) отрядами наемной европейской пехоты, мощной артиллерией и первоклассной собственной кавалерией (польские крылатые гусары вплоть до начала XVIII века заслуженно считались лучшей кавалерией Европы. Единственной конницей, способной атаковать в традиционной манере тяжелой кавалерии – в плотном строю с копьями наперевес).

Все необходимое Хмельницкий мог получить только от московского царя. При этом не было угрозы экспансии русского служилого дворянства на украинские земли. Российское военное сословие в это время осваивало захваченные при Иване Грозном земли Поволжья («подрайскую землицу», как называл ее идеолог российской дворянской экспансии в Поволжье в XVI веке Иван Пересветов), а также зализывало раны после кровопускания Великой Смуты. Религиозных гонений можно было не опасаться: Россия и Украина исповедовали православие. Наконец, даже в административном плане царское правительство уже тогда делало ставку на «местные кадры». Этот принцип переживет династию Романовых, Российскую империю и Советский Союз, и в новой России политику центра на местах будут проводить Минтимер Шаймиев, Рамзан Кадыров, Муртаза Рахимов и другие.

Переяславская Рада и последовавшие за ней события показали, что Хмельницкий не ошибся. Вплоть до Мазепиного предательства Москва практически не вмешивалась в процесс внутреннего управления украинскими землями, не посягала на казачьи вольности. Увеличение численности российских гарнизонов в украинских городах происходило по просьбе самих гетманов. Причем, если царское правительство стремилось размещать войска во вновь построенных крепостях засечной черты на границе Дикого поля (для защиты от внешних врагов), то украинские гетманы настойчиво требовали от царя побольше войск держать во внутренних районах для защиты от собственных крестьян.

Вряд ли Хмельницкий заглядывал так далеко, но, в конце концов, при Екатерине II в XVIII веке имперское правительство реализовало главную мечту казачества, возведя старшину в ранг российского дворянства. Именно по просьбе этих новых дворян было закрепощено украинское крестьянство и именно они, вдохновленные польским опытом, сделали крепостное право в Украине наиболее жестким, чтобы не сказать зверским, в сравнении с другими регионами империи. Салтычиха была феноменом для Петербурга, а для украинских «убийбатьків», одворяненных казаков – обыденным явлением.

С тех пор и до наших дней в поведении и нравах украинской элиты ровным счетом ничего не изменилось. Главное – примазаться к сильному, и под его прикрытием безжалостно эксплуатировать собственный народ. В XVII веке сильной была Россия, и казачество ушло от польского короля и «европейских ценностей» «под высокую царскую руку». В ХХ веке распался Советский Союз, и украинская элита попыталась спрятаться под зонтик США и НАТО. Сейчас Вашингтон слабеет, и наиболее умные и предусмотрительные из вчерашних атлантистов вновь вспоминают о «славянском единстве». Впрочем, если лет через пятьдесят Украина еще будет существовать, не исключено, что ее лидеры будут истово клясться в преданности «конфуцианским ценностям» и искать общие духовные и генетические корни с «великой китайской цивилизацией».

Дмитрий Табачник, профессор, доктор исторических наук